Между Сциллой и Харибдой

– О стальные люди, живыми проникшие в область Аида! Вы два раза узнаете погибель, доступную всем только в один прекрасный момент!

Таковой речью встретила итакийцев Цирцея в дверцах собственного мраморного дома. Повелительница Эй гостеприимно пригласила путников в просторную палату. Там все было приготовлено для пира. На особенном столе блестел серебряный Между Сциллой и Харибдой кратер, где было смешано с водой благоуханное вино.

– Отдыхайте тут и утешайтесь пищей и питьем, – произнесла Цирцея, – а наутро отчаливайте далее собственной дорогой.

Прекраснокудрявые нимфы подали путникам серебряные лохани и умывальники, чтоб вымыть руки перед возлиянием богам. Сама же Цирцея приветливо подала руку Одиссею и повела его в примыкающий покой Между Сциллой и Харибдой. Одиссей сказал ей о собственном путешествии в край нескончаемого мрака. Дочь Гелиоса благорасположенно выслушала отважного скитальца и произнесла:

– Я вижу, что вы отважные люди. Вы сможете победить все угрозы, если только не погибнете из-за собственного вашего безумия. Слушай пристально: я расскажу для тебя обо всем, что вас Между Сциллой и Харибдой ждет.

Неподалеку отсюда вы увидите небольшой островок. Там, на светлом лугу, посреди цветов обитают сладкоголосые сирены. Страшитесь их сладостного пения! Никто из мореходов до сего времени не мог устоять перед их опасным призывом. Сирены завлекают путников на полуостров, а потом пожирают их: на светлом лугу всюду разбросаны людские кости. Ты Между Сциллой и Харибдой должен заклеить воском уши и для себя, и своим товарищам и плыть без оглядки; тогда вы благополучно минуете роковой полуостров. Далее вам придется пройти через узенький пролив. С одной стороны его ты узреешь нагую гору; на ней вырастает одичавшая смоковница с обширно раскинутой кроной. Под этой горой в глубочайшей пропасти обитает Между Сциллой и Харибдой страшная Харибда. Трижды в денек она поглощает соленую воду моря, трижды в денек изрыгает ее назад. Не смей приближаться к горе, когда чудовище поглощает воду: сам Посейдон не выручит тогда тебя от смерти. На другой стороне пролива, на выстрел из лука от горы Харибды, подымается из моря другая Между Сциллой и Харибдой гора. Ее острая верхушка уходит в облака, а по ее вертикальным, гладким стенкам не может взобраться ни один смертный. В расщелине этой горы, высоко над морем, живет страшная Сцилла. Она вытягивает из пещеры 6 плоских животных голов на длинноватых шейках. Двенадцатью когтистыми лапами шарит она по воде и ловит в Между Сциллой и Харибдой море дельфинов и тюленей, когда они играют посреди волн. Ни одному кораблю не удается неопасно миновать Сциллу; мигом разевает она свои зубастые пасти и хватает с корабля всех, кто ей подвернется. Но все таки ты держись поближе к горе Сциллы. Лучше вам утратить 6 человек, чем потопить корабль и всем Между Сциллой и Харибдой погибнуть в зеве Харибды.

– Скажи мне, Цирцея, – спросил Одиссей, – можно ли копьем отразить нападение Сциллы?

Кольдунья строго сделала возражение:

– О необузданный, ты опять ищешь бранных подвигов, ты рад сразиться даже с богами! Сцилла – бессмертное чудовище, и схватка с ней нереально. Поскорей проведи корабль мимо гибельной горы и Между Сциллой и Харибдой призови на помощь богиню Кратейю: она мама Сциллы и одна только может удержать свою лютую дочь от вторичного нападения.

Далее вам повстречается полуостров Тринакрия. Там, на пышноватых лугах, давно пасутся стада Гелиоса: семь стад быков и семь стад баранов, в каждом стаде по 50 голов. Их число всегда одно и Между Сциллой и Харибдой то же, как 50 недель в году,[55] как семь дней в неделе. Лучше бы вы провели собственный корабль мимо этого красивого острова! Если вы убьете хоть 1-го быка либо барана из стад зияющего бога, погибнет твой корабль и твои спутники. Сам ты избегнешь погибели, но грустно будет твое возвращение на родину.

Полуостров Эй Между Сциллой и Харибдой пропал в голубой дали. Сзади остался доброжелательный дом Цирцеи и одинокий курган с воткнутым в него веслом – могила бедного Эльпенора. Свежайший Зефир, западный ветер, заполнял парус и гнал корабль к дальним берегам отчизны. Одиссей не сводил глаз с пенистых волн моря. Он желал впору увидеть опасность, о Между Сциллой и Харибдой которой предупреждала его Цирцея.

Посреди бегущих волн показался маленький островок. Вода билась об его крутой сберегал, а выше расстилался ровненький зеленоватый луг.

– Друзья, – произнес товарищам Одиссей. – Вы должны выяснить, что мы приближаемся к острову сирен. Чуть они завидят проходящий корабль, сходу начинают свое волшебно-прекрасное, но гибельное пение, и Между Сциллой и Харибдой никто не может устоять перед ним. Очарованные, пристают мореплаватели к берегу, и ужасные сирены пожирают их всех. Но вы не страшитесь. Я заклею вам уши мягеньким воском, и мы безобидно минуем гибельный сберегал сирен. Сам я желаю услышать их сладостные голоса. Привяжите меня покрепче к корабельной мачте; если Между Сциллой и Харибдой же я стану добиваться, чтоб вы развязали меня, стяните мне руки и ноги двойными оковами.

Ветер в один момент утих; волны улеглись, и море только немного покачивало корабль. Итакийцы спустили повисший парус. Одиссей достал круг желтоватого воску и заклеил уши товарищам. Тогда Перимед и Эврилох взяли длинноватую веревку и привязали собственного Между Сциллой и Харибдой вождя к мачте так прочно, что он не мог шевельнуться. Вояки сели за весла, и кормчий повел корабль мимо небезопасного острова.

Уже были видны на берегу кустики, покрытые белоснежными цветами, и ручеек, падавший в море с крутого обрыва. Посреди ярко-зеленой, высочайшей травки Одиссей увидел сирен. Это были Между Сциллой и Харибдой две большие птицы. Они взмахнули крыльями, и их радужное оперение засверкало под солнцем необычными, колоритными красками. Завидев корабль, наизловещие птицы перелетели на сберегал. Одиссей удивился: у сирен были прекрасные людские лица. До ушей Одиссея донеслись звуки их мелодичного пения. Сирены пели:


К нам, Одиссей богоравный, величавая слава ахеян,
К Между Сциллой и Харибдой нам с кораблем подойди, сладкопеньем сирен насладися,
Тут ни один не проходит с своим кораблем мореходец,
Сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав;
Кто же нас слышал, тот в дом ворачивается, почти все сведав.
Знаем мы все, что случилось в троянской земле, и какая
Участь по воле бессмертных поняла троян и Между Сциллой и Харибдой ахеян;
Знаем мы все, что на лоне земли многодарной творится.[56]

Сердечко Одиссея задрожало, как будто он услышал глас старенького друга, с которым разделял все труды и угрозы боевой жизни и расстался много годов назад. Полуостров был близко, ничего не стоило ринуться в воду и вплавь добраться до хотимого берега. Одиссей Между Сциллой и Харибдой рванулся, но веревки прочно держали его. Стоя у мачты, герой в бессилии рыдал и звучно умолял товарищей развязать его. К нему опять подошли с веревкой в руках Перимед и Эврилох, сильные вояки, и еще крепче притянули его к мачте.

Одиссей с горестью слушал удаляющийся клич сладкоголосых сирен Между Сциллой и Харибдой. В конце концов их пенье затихло, а скоро и сам полуостров скрылся за голубой чертой горизонта. Тогда только итакийцы развязали собственного вождя и вытащили воск, залеплявший их уши. И жутко и завидно было им слушать рассказ Одиссея о чарующем пенье сирен. Из всех смертных, слышавших гибельный глас сирен, смог остаться Между Сциллой и Харибдой живым один только хитроумный Лаэртид!

К концу денька путешественники завидели сумрачный сберегал: это была длинноватая цепь сероватых зубчатых скал. Над уступами струился жаркий воздух; ни куста, ни деревца не было видно на нагом камне. Только вдалеке, на плоской верхушке утеса раскинула свою пышную крону одинокая смоковница. Сюда и Между Сциллой и Харибдой повелел Одиссей навести корабль. За утесом, где возвышалась смоковница, открылся узенький пролив. Тут бурно бурлила и шумела вода, и брызги взмывали выше утеса. Вода лилась бурным потоком из зева Харибды.

Одиссей сбежал с помоста и обошел весь корабль. Он старался ободрить собственных испуганных спутников.

– Друзья, – гласил он, – вы всегда полагались Между Сциллой и Харибдой на мое мужество и разумные советы. Доверьтесь мне. Удвойте свои усилия, дружнее гребите. Ты же, кормчий, правь на ту высшую гору, подальше от водоворота. Зевс-покровитель поможет нам благополучно миновать пролив.

Так гласил Одиссей, но ни словом не упомянул о Сцилле: он не желал пугать спутников неминуемой Между Сциллой и Харибдой неудачой.

Волнение в проливе утихло. Течение потянуло корабль, поначалу слабо, позже все посильнее, прямо к утесу Харибды. Это начал втягивать воду ее страшный зев. Гребцы посильнее налегли на весла, корабль двинулся прочь, преодолевая стремнину. В один момент прохладная тень надвинулась на корабль и солнце померкло. Судно приблизилось к большой горе, гладкой Между Сциллой и Харибдой и вертикальной; верхушка ее терялась в туманной вышине.

Позабыв наставления Цирцеи, Одиссей поспешно надел свои латы, взял в руку два медноострых копья и вышел на высочайший носовой помост. Отсюда отлично был виден утес Харибды. Ее зев скупо втягивал в себя воду. Под утесом открылась бездонная пещера; там в обезумевшем вращении Между Сциллой и Харибдой бурлила темная тина и песок. Но вот из глубины опять начала извергаться вода. С шипеньем и свистом она подымалась все выше, белоснежная пена взмывала до верхушки утеса. С трепетом смотрели путешественники на суровый водоворот.

В один момент в вышине над ними послышался многоголосный лай, как будто Между Сциллой и Харибдой стая злостных собак мчалась навстречу к ним вниз по горе. На миг путешественники узрели над собой пылающие глаза и страшные рожи с оскаленными зубами. Жуткие пасти схватили шестерых гребцов и взвились наверх. Одиссей не успел даже поднять копья. Он только увидел, как мелькнули над его головой руки и ноги злосчастных, да Между Сциллой и Харибдой услышал их последний отчаянный призыв.

С одичавшим криком гребцы стукнули веслами по воде и принялись грести изо всех сил. Корабль понесся прочь от наизловещей горы. Итакийцы гребли, в горе называя имена погибших друзей и проклиная безжалостное чудовище. Одиссей молчал и с горестью задумывался о том, что их неудачи Между Сциллой и Харибдой еще не кончились.

Путь корабля лежал к острову Тринакрия.

Быки Гелиоса

Сверкающая колесница Гелиоса уже касалась морских волн. Томные тучи, как багряные башни, громоздились по краю неба. Впереди, на востоке, море стремительно тускнело. Близились сумерки.

Одиссей сам правил рулем. Он стоял на высочайшем кормовом помосте; понизу, в средней части судна, посиживали его Между Сциллой и Харибдой спутники. Они дружно гребли; под ударами весел пенилась черная вода.

Бессонные ночи, непрестанная гребля измучили гребцов. Их волосы слиплись от пота, глаза побагровели, губки пересохли. С надеждой посматривали итакийцы наверх, на корму, где возвышалась фигура их вождя. Они ждали услышать радостный возглас: «Земля!»

Одиссей молчком смотрел вперед, повдоль высочайшего Между Сциллой и Харибдой корабельного носа. Он не желал заблаговременно гласить товарищам о Тринакрии. Цирцея уверяла не высаживаться на полуостров Гелиоса. Может быть, получится неприметно миновать его?

В меркнущем море ясно обозначились очертания огромного острова. С краю туманно высились три горы, а за ними заходящее солнце освещало зеленоватые луга, золотило вершины кучерявых рощ Между Сциллой и Харибдой.

«Они увидят полуостров! – задумывался в тревоге Одиссей. – Захочут ли они исполнить совет богини?»

– Послушайте меня, друзья, – в конце концов заговорил он. – Мы подходим к острову Тринакрия. Тут владычествует Гелиос, могущественный бог...

– Хвала богам! Хвала Гелиосу! – раздались веселые восклицанья. – Быстрее гребите, итакийцы! На сберегал! На сберегал!

Одиссей возвысил глас:

– Не Между Сциллой и Харибдой торопитесь! Я должен открыть вам, что произнес мне прорицатель Тирезий и повторила Цирцея... Они уверяли меня избегать этого острова. Тут нас ожидает большая опасность...

Спутники Одиссея недовольно зароптали, а Эврилох, который не обожал думать о будущем, воскрикнул:

– Ты, Одиссей, наверное, скован из железа! Ты не знаешь Между Сциллой и Харибдой вялости и поэтому так непоколебимо жесток с нами. Мы обессилены, много дней уже не знаем сна, а ты не позволяешь нам выйти на давно ожидаемый сберегал. Тут можно отдохнуть и приготовить ужин. Неуж-то мы должны миновать этот приветливый полуостров и пуститься в мглистое море? Посмотрите на облака: ночь не Между Сциллой и Харибдой сулит тихой погоды. Что, если ночкой примчатся гулкие ветры и неожиданная буря разобьет наш корабль? Лучше нам провести ночь тут, на берегу. С утра мы опять пустимся в безграничное море.

Итакийцы поддержали Эврилоха. С угрюмым видом произнес своим спутникам Одиссей:

– Вы настаиваете на собственном, безумцы. Отлично. Но поклянитесь мне именованием Между Сциллой и Харибдой Зевса, хранителя клятв, что вы не убьете ни 1-го быка либо барана из числа тех, что пасутся тут, на этом полуострове. Ими обладает Гелиос.

– Мы готовы поклясться, – поспешно ответил Эврилох. – На берегу мы принесем жертву Зевсу, Гелиосу и подземным богам, и над телом жертвы поклянемся повиноваться для Между Сциллой и Харибдой тебя.

Нехотя согласился Одиссей подвести корабль к острову. В конце концов под ногами путников опять оказалась жесткая земля. В наступающих сумерках итакийцы узрели одно из стад Гелиоса. Большие быки, белоснежные и рыжеватые, с томными лбами и кривыми рогами, лежали на травке и не спеша пережевывали жвачку. Около их бродили темные как ночь Между Сциллой и Харибдой бараны. Их волнистая шерсть падала практически до земли. Завидев вторженцев, быки тревожно замычали. Один за одним поднялись они с примятой травки и медлительно удалились в глубь острова. Темные бараны побежали за ними.

Путешественники расположились на мягеньком лугу. Из расщелины прибрежного утеса лупил прозрачный ключ; в близлежащих Между Сциллой и Харибдой рощах было вволю валежника. В вечернем сумраке засветились костры итакийцев. Путешественники приготовили обильный ужин: Цирцея щедро снабдила их на дорогу и медвяносладким вином, и белоснежной ячной мукой, и немолотым зерном, и сушеными оливками. Утолив голод, странники улеглись на лохматые плащи и скоро уснули на приютном берегу.

Итакийцы пробудились на Между Сциллой и Харибдой рассвете от рева и свиста ветра и шума волн. Суровые облака неслись по небу, седоватые валы вздымались и с грохотом обрушивались на сберегал. Пенистые волны обливали корабль, хотя он стоял высоко на покатом берегу.

Бывалые мореплаватели с унынием смотрели на бушующее море. Дул злобный Нот, бурный южный ветер. А Между Сциллой и Харибдой на юго-восток лежала родная Итака! Пока боги не отправлют другой ветер, подходящий мореплавателям, итакийский корабль не сумеет покинуть Тринакрию.

Путешественники перетащили корабль подальше от волн. Потом Одиссей собрал товарищей и произнес:

– Друзья, на корабле вволю запасено и пищи и вина. Помните же, что вы не должны подымать руку на пасущиеся тут Между Сциллой и Харибдой стада. Ими обладает светлый Гелиос, который все лицезреет, все слышит и все знает.

Денек проходил за деньком, и каждое новое утро не приносило путникам отрады. То же бушующее море, то же грозное небо. Низковато неслись облака, вопил Нот; время от времени только он уступал место Эвру, восточному ветру Между Сциллой и Харибдой. Но Эвр был так же враждебен мореплавателям.

Понемногу припасы итакийцев истощились. Зря скитальцы выворачивали и выбивали мехи, где хранилась их еда: они не могли собрать и горсточки муки.

Путешественники бродили по острову с копьями и луками. В лугах они стреляли быстроногих зайцев, посреди утесов отслеживали одичавших коз. Время от времени Между Сциллой и Харибдой им удавалось поднять из зарослей тростника лютого кабана. В рощах они расставляли силки и ловили длиннокрылых дроздов и лесных голубей. Понемногу дичь стала исчезать; тогда итакийцы принялись удить рыбу.

– Какой позор! – вздыхали они. – Если б наши боевые друзья знали, что вояки Итаки питаются рыбой, как последние ничтожные бродяги!

Но Между Сциллой и Харибдой вояки помнили свою клятву и старались даже не глядеть на тучных, криворогих быков. Животные уже привыкли к вторженцам. Они лениво щипали травку около самой стоянки итакийцев. Их протяжное мычание озвучивало близлежащие луга.

В конце концов настал денек, когда воякам не удалось добыть ничего – ни 1-го жирного Между Сциллой и Харибдой дрозда, ни одной рыбы из светловодного потока... А море как и раньше неистовствовало, и ветер дул не ослабевая. Одиссея томила тревога. Он был уверен, что это бог Посейдон не дает им покинуть Тринакрию. Озлобленный бог желает вынудить голодных итакийцев совершить грех.

Герой вооружился и сам отправился на охоту. В поисках дичи он Между Сциллой и Харибдой отошел далековато от стоянки и попал на поляну посреди широкой дубовой рощи. Тут было совершенно тихо: коренастые дубы и гряда прибрежных утесов защищали поляну от бури. Тихое убежище приманивало усталого Одиссея. Он прилег на свежайшую травку и прочно уснул.

Меж тем невразумительный Эврилох пользовался долгим отсутствием вождя. Он подозвал Между Сциллой и Харибдой собственных удрученных товарищей и произнес им:

– Друзья, какая бы смерть ни угрожала нам, голодная погибель страшнее всего. Выберем несколько быков, заколем их и принесем их ноги и утробы в жертву бессмертным богам, властелинам Олимпа. А Гелиосу, богу, проходящему по небу, пообещаем выстроить в Итаке обеспеченный храм. Так Между Сциллой и Харибдой мы искупим нарушенную клятву.

Голодные итакийцы одобрили слова Эврилоха. Несколько человек направились ловить быков. Оставшиеся вояки нарвали дубовых листьев, чтоб поменять ими ячмень, которым осыпали жертву. С близкого ключа принесли кувшин главный воды, потому что вина для возлияний богам тоже не было.

Поспешно шел отдохнувший Одиссей на взморье Между Сциллой и Харибдой. Он уже подходил к кораблю, когда ветер донес до него запах жареного мяса. Герой содрогнулся и обратился к богам с горьковатым упреком:

– Зевс, владыка, и вы, олимпийские боги! На неудачу вы каверзно низвели на меня сон. Не вините меня, если мои спутники осмелились обидеть лучистого Гелиоса!

Одиссей вышел к морю. Его товарищи Между Сциллой и Харибдой посиживали вокруг костров и поджаривали на вертелах мясо. Поодаль на песке лежали кровавые шкуры и кривые рога убитых быков.

Одиссей напустился на малодушных с упреками и бранью, но поправить зла уже было нельзя. Вдруг итакийцы с криком вскочили: кожи, содранные с быков, поползли по песку, как Между Сциллой и Харибдой живы. В тот же миг раздался жалобный и суровый рев: кусочки мяса на вертелах стали издавать протяжное мычание.

– Нехороший символ! Нам угрожает неудача! – говорили испуганные путешественники.

Только Эврилох снял собственный кусочек с крутила и воскрикнул:

– Пусть так, а я все-же буду есть это мясо! Если даже боги захочут утопить нас Между Сциллой и Харибдой в море, лучше сходу захлебнуться в волнах, чем медлительно дохнуть с голоду на одичавшем полуострове!

Ужасное мычание утихло. Ободрившиеся итакийцы поснимали мясо с вертелов и тоже принялись за пищу. Одиссей отвернулся и ушел подальше от собственных невразумительных товарищей. Герой гласил про себя:

– Эти злосчастные обречены. Но еще пока есть надежда Между Сциллой и Харибдой спастись, я не стану собственной рукою готовить для себя смерть!

Высоко в небе, выше всех близлежащих гор, подымается верхушка Олимпа, обвитая грядой туч. По склонам горы качаются темные ели, но на верхушке громоздятся одни только нагие утесы. Время от времени срываются отсюда камешки и в тучах Между Сциллой и Харибдой пыли и щебня с грохотом стремятся вниз, в пропасть.

На самой верхушке Олимпа, на потрескавшемся мшистом камне посиживал владыка богов и людей, громовержец Зевс. Золотой венец обвивал его кудряшки, седоватая борода кольцами падала на широкую грудь. Огромный орел, как изваяние, возвышался на плече сурового бога. Орел впился когтями в Между Сциллой и Харибдой пурпуровую мантию собственного владыки; полузакрыв глаза, он бездвижно смотрел вдаль.

За отрогами Олимпа лежала широкая котловина, как будто огромная каменная чаша, а за ней застывшими волнами вздымались несчетные горные кряжи. Лохматый лес покрывал их склоны. За гористым континентом до самого края неба голубело море. Посреди волн, как выпуклые черепашьи спинки Между Сциллой и Харибдой, мерцали каменистые острова. Далековато на западе сиротливо лежал большой полуостров. Он высился над морем 3-мя верхушками, за что и дали ему имя Тринакрия.[57] Белоснежные гребни валов вскипали повдоль его зигзагообразного берега. С острова подымалась струя густого дыма; дым свивался и тянулся к Олимпу. Ветер доносил к Зевсу запах пылающего жертвенного Между Сциллой и Харибдой мяса.

Вдруг по близлежащим горам разлилось несказанное сияние. Громовержец поднял голову, а встревоженный орел расправил широкие крылья и щелкнул клювом. Над Олимпом с резким свистом пронеслась пламенная колесница. Четверка золотых жеребцов с горящими гривами тянула колесницу. Жеребцами правил красивый бог в золотом плаще и шлеме. Его кудряшки, как Между Сциллой и Харибдой пламя, развевались из-под шлема. Сильной рукою небесный возница удержал жеребцов и воскрикнул в неудержимом гневе:

– Отец наш и владыка! Жалуюсь для тебя на дерзких спутников Одиссея, Лаэртова отпрыска! Они посадились на полуострове Тринакрия и там свирепо умертвили быков, моих любимцев! Если ты не накажешь святотатцев, клянусь, я покину небо Между Сциллой и Харибдой, сойду в область Аида и останусь там, чтоб светить для мертвых!

Громовержец тихо ответил:

– Нет, Гелиос, смело продолжай светиться для богов и для людей, живущих на плодоносной земле. Я сердито покараю твоих дерзких оскорбителей. Как они на собственном чернобоком корабле покинут полуостров, моя непредотвратимая молния поразит их в Между Сциллой и Харибдой открытом море, и они не достигнут собственной вожделенной Итаки.

Опять горящая колесница Гелиоса взвилась над Олимпом, а Зевс продолжал посиживать на камне, и черные тучи медлительно собирались к подножию горы.

Буря над полуостровом Тринакрия скоро утихла. В голубом небе еще проплывали клочья туч. Но море успокоилось, только теплый Зефир поднимал сверкающую Между Сциллой и Харибдой зыбь. Сейчас можно было продолжать путь. Обрадованные итакийцы поспешно спустили на воду чернобокий корабль, утвердили мачту, подняли парус и пустились в открытое море.

Краток был их путь. Как полуостров пропал вдалеке, поднялся сильный ветер. С востока помчались тучи, опять грозно потемнело небо. Сильный порыв ветра налетел на корабль Между Сциллой и Харибдой. Разом лопнули веревки, державшие мачту; она с грохотом упала на корму, прямо на кормчего. Ослепительная молния стукнула из клубящихся туч, и одномоментно огнь окутал весь корабль. Совместно с товарищами Одиссей был сброшен в воду. Ему удалось выплыть, и посреди бурных волн он увидел пылающее судно.

Скоро охваченный Между Сциллой и Харибдой дымом корабль с шипеньем и треском опустился в воду. Одиссей остался один меж темными, дымящимися осколками. Напрасно он звал собственных товарищей: из их не уцелел никто.

Мимо Одиссея плыла мачта; герой ухватился за клочек ремня, изловил еще осколок киля и прочно связал его с мачтой. Он забрался на этот Между Сциллой и Харибдой утлый плот, и ветер понес его по бушующему морю.

Держась за бревна, Одиссей гласил с тоской:

– Когда-то меня называли хитроумным Одиссеем, подателем мудрейших советов. После разрушения Трои меня окрестили сокрушителем городов. Но с этого момента певцы в собственных песнях назовут меня многострадальным, стойким в неудачах, злосчастным скитальцем...

Одиссей на плоту

На пределе Между Сциллой и Харибдой обитаемого мира лежал полуостров Огигия, зеленоватый бугор посреди морских зыбей. К западу от Огигии струился только быстробегущий Океан, а за ним в безысходной темноте пряталось королевство Аида.

Огигия была расцветающим, приветливым полуостровом. На пышноватой зелени лугов, из-под ласковых, широких листьев тыщами выглядывали глазки черных фиалок Между Сциллой и Харибдой, поблескивали калоритные листья сельдерея. По лугам пролегала широкая дорога; тут кидали радостную тень серебристые тополя, темнела жесткая зелень кипарисов. По мокроватым низинам, повдоль извилин ручьев качались и шелестели заросли темной ольхи.

Молодой Гермес, посланник богов, шел по дороге через полуостров. Крылатые сандалии бога не оставляли следов на теплой пыли Между Сциллой и Харибдой. Широкополая дорожная шапка защищала его глаза от солнца.

Что могло привести Гермеса на этот уединенный полуостров? Мимо Огигии проходил путь в страну владыки Аида, и посланник богов обычно отводил по нему души погибших людей. Не раз Гермес пролетал тут с золотым жезлом в руках, а души с визгом неслись за Между Сциллой и Харибдой ним в неровном полете, как свора летучих мышей, и брызги волн одевали их своим туманом.

Но сейчас Гермес не провожал души к Аиду. Он прибыл на полуостров из-за живого человека, злосчастного мореплавателя, заброшенного сюда морем.

В глубине густой рощи пряталось жилье повелительницы острова Огигия, прелестной нимфы Калипсо Между Сциллой и Харибдой. Под нависшими сводами горы приютился низкий грот. Вход в него скрывали ветки вьющегося винограда. Около грота, в холодной тени тополей забавно и звонко плескался ручей. Прозрачный дымок струился из расщелины над гротом; приятно пахло пылающим кедром. В гроте певица вдумчиво пела тихую песню. Гермес раздвинул ветки винограда и вошел Между Сциллой и Харибдой в пещеру. Там, у ярко пылавшего очага, высился ткацкий станок, и красивая нимфа прогуливалась повдоль него, работая золотым челноком.

Лицезрев вторженца, она оборвала свое занятие и приветливо пошла навстречу гостю.

– Гермес, мой милый гость, – нежно произнесла Калипсо, – для чего ты прибыл на мой полуостров, отдаленнейший от Олимпа? Сюда, на Огигию, попадают разве Между Сциллой и Харибдой только души погибших – перед тем как переплыть мировой Океан – да еще время от времени гулкий Эвр выкинет на сберегал злосчастного мореплавателя, потерпевшего крушение... Но не буду расспрашивать тебя. Не следует задавать вопросов путешественнику, пока он утомился и голоден. Подкрепись поначалу едой, а тогда расскажи, что привело Между Сциллой и Харибдой тебя ко мне, и я исполню все, что окажется в моей власти.

Калипсо предложила гостю благоуханную амброзию и сладчайший нектар – еду жителей Олимпа, не известную людям. Гермес охотно принял угощение. Когда широкая чаша с амброзией и золотой кубок опустели, Гермес льстиво и осторожно начал свою речь.

– Ты спрашиваешь, Калипсо, прекраснейшая Между Сциллой и Харибдой из бессмертных, для чего я тут? – гласил он. – Я послан сюда Зевсом: кто же из богов захотит по собственной воле измерить пустыню бесплодного моря, где нет жилищ человека и некоторому даже принести нам гекатомбу? Зевсу понятно, что ты держишь у себя царя Итаки Одиссея. Семь лет прошло уже с того времени Между Сциллой и Харибдой, как волны забросили на твой полуостров злосчастного скитальца. Кронион повелевает для тебя немедленно отпустить Одиссея: он не должен умереть вдалеке от родины.

Красивая Калипсо в волнении воскрикнула:

– Что все-таки здесь отвратительного, если я отдала приют этому смертному? Без меня он бы безизбежно умер. Он носился по Между Сциллой и Харибдой волнам бурного моря. Только осколок корабельной мачты поддерживал его. Я выручила славного героя. Я желала бросить его у себя и дать ему бессмертие. Но боги завистны и безжалостны! Они недовольны, когда богини оказывают внимание смертному.

Глаза Калипсо заполнились слезами, с грустью она продолжала:

– Что ж! Я обычная нимфа и Между Сциллой и Харибдой не могу приравниваться с олимпийцами ни разумом, ни властью. Я отпущу собственного гостя, если только он захотит опять довериться каверзному морю.

Гермес миролюбиво расстался с повелительницей Огигии. Нимфа отправилась находить собственного злосчастного гостя. Она увидела его издалече. Он посиживал на прибрежном камне, подперев руками голову, и в глубочайшей тоске смотрел Между Сциллой и Харибдой на пустынное море. Волны, набегая, заливали его ноги, лучи солнца обжигали непокрытую голову. Но Одиссей не двигался с места; он тяжело вздыхал, а из глаз его медлительно скатывались слезы.

Калипсо подошла к многострадальному скитальцу и положила руку на его плечо.

– Перестань сокрушать свое сердечко, Одиссей, – произнесла она. – Ты скоро Между Сциллой и Харибдой вернешься на родину.

Одиссей повернул к ней свое влажное от слез лицо и ответил:

– Ты смеешься нужно мной, Калипсо. У меня нет ни корабля, ни мореходов. Как я могу миновать просторы бесплодно-соленого моря?

– Я не могу дать для тебя корабля и мореходов, – отвечала Калипсо, – но ты можешь выстроить Между Сциллой и Харибдой для себя большой плот и поднять на нем парус. Я снабжу тебя едой и пошлю попутный ветер. Он благополучно домчит твой плот до милой отчизны.

Одиссей воскрикнул, отстраняясь от прелестной нимфы:

– Ты замыслила что-то недоброе, богиня! Разве можно переплыть на плоту бездонное, бурное море? Не всякий корабль Между Сциллой и Харибдой проходит его неопасно. Нет, я не стану строить плот, пока ты не поклянешься мне, что не собираешься меня убить!

Калипсо ответила с грустной ухмылкой:

– Правду сказать, ты уж очень осторожен. Отлично, клянусь для тебя плодоносной землей и лучистым небом, клянусь подземной водой Стикса, я не намереваюсь убить тебя Между Сциллой и Харибдой. Поверь, что в груди у меня бьется не стальное, а горячее и нежное сердечко.

Калипсо обидно вздохнула и продолжала:

– Если б ты знал, какие неудачи ожидают тебя, до того как ты вернешься в собственный дом! Останься лучше тут, у меня. О невразумительный! Согласись, в конце концов, вкусить амброзию, еду бессмертных Между Сциллой и Харибдой! Ты тоже станешь бессмертным и будешь вечно счастлив.

Не впервой Калипсо предлагала бессмертие собственному гостю, но Одиссей всегда отрешался от драгоценного дара. Видя, что герой молчком качает головой, нимфа рассердилась.

– Я знаю, отчего ты не хочешь остаться тут, ожесточенный! – яростно воскрикнула она. – Ты думаешь только о собственной покинутой супруге и Между Сциллой и Харибдой жаждешь возвратиться в Итаку! Но полагаю, я нисколечко не ужаснее твоей Пенелопы, как она ни великолепна!

– Выслушай меня без гнева, светлая нимфа! – отвечал Одиссей. – Я знаю, что Пенелопа ни в чем же не может приравниваться с тобой, вечно юной, бессмертной богиней. И все таки я сокрушаюсь и печалюсь о Между Сциллой и Харибдой собственной семье и мечтаю только дожить до сладостного денька возвращенья. Тебя поражает, что я никогда не возжелал вкусить еды богов? Бессмертные боги не могут осознать, что для человека нет ничего дороже, чем милая отчизна, родной дом и близкие люди. Для чего мне бессмертие, если я никогда не Между Сциллой и Харибдой увижу дорогих сердечку? Чтоб возвратиться к ним, я готов на любые угрозы и невзгоды. А если даже боги судили мне погибнуть в пучине моря – что ж! Погибель не раз грозила мне и в битвах, и на море. Я сумею повстречать смерть не дрогнув.

Через некоторое количество дней тяжкий плот уже покачивался в Между Сциллой и Харибдой малеханькой бухте недалеко от грота Калипсо. Одиссей соорудил плот из 20 толстых сосновых бревен. Калипсо подарила ему нужные инструменты. Одиссей, качественный мореход, пробуравил бревна и скрепил их болтами. Он обшил досками палубу и поставил посредине плота крепкую мачту с поперечной реей, сделал руль и высочайшие борта. Он устроил парус и Между Сциллой и Харибдой прикрепил веревки, чтоб свивать и развивать его. Сильными рычагами он сдвинул плот в море. Рачительная нимфа принесла на плот три меха: один был заполнен вином, другой – свежайшей водой, а 3-ий – мукой, едой мореходов.

Запасы Калипсо уложила на плоту, а сама стала у прибрежных камешков. Из глаз Между Сциллой и Харибдой ее катились тихие слезы. С горем смотрела она на собственного смертного друга. А он отрадно готовился в собственный страшный путь.

Одиссей нежно простился с Калипсо и бодро встал у руля.

Герой развил гибкий парус, и попутный ветер, посланный Калипсо, понес его судно на восток.

На восемнадцатый денек плавания, к вечеру Между Сциллой и Харибдой Одиссей, в конце концов, завидел землю. Как темный щит, она лежала на туманном море и была покрыта темными лесами и горами. Одиссей, радуясь, направил свое судно к берегу. В это время колебатель земли Посейдон, бог вечношумящего моря, ворачивался из далекого края эфиопов на собственной медной колеснице. Он пересекал горы Между Сциллой и Харибдой в стране солимов и сверху увидел в море Одиссея на плоту. Посейдон осадил собственных белогривых жеребцов, так что медная ось колесницы пронзительно заскрипела. В гневе бог тряхнул лазуревыми кудряшками и воскрикнул:

– Как, неуж-то боги пользовались моим отсутствием и столковались посодействовать моему ненавистному оскорбителю? Я вижу, он уже практически Между Сциллой и Харибдой достигнул блаженной земли феаков.[58] Там должен настать конец его бедствиям – так издавна уже решили боги. Ну, я не стану спорить со всем Олимпом. Но я еще успею насытить тебя горем, Одиссей!

Злобный бог бросился с верхушки горного хребта навстречу Одиссею. Он погнал впереди себя томные тучи, взрыл воды своим длинноватым Между Сциллой и Харибдой, медным трезубцем и поднял ужасную бурю. Со всех 4 сторон налетели гневные ветры. Они сшиблись над морем, поднимая ревущие воды. Померкло солнце, и с сурового неба сошла непроглядная ночь.

Обеими руками обхватил Одиссей руль, налег на него грудью и натужил все силы, чтоб не дать волнам перевернуть плот. В Между Сциллой и Харибдой отчаянии он гласил для себя:

– Горе мне! Пришла моя смерть. О, лучше бы мне было со славой пасть под стенками Трои, чем повстречать безвестную погибель в пустынном море!..

Большущая волна обвалилась на плот, сломала мачту и унесла ее прочь совместно с развившимся парусом. Разгулявшиеся ветры свободно игрались немощным Между Сциллой и Харибдой судном: Борей и Нот кружили его в вихре летучей пены; с шумом налетал Эвр и перекидывал плот Зефиру. Злосчастный мореплаватель цеплялся за борта, еле удерживаясь на плоту.

Вдруг Одиссей увидел впереди себя белокрылую морскую птицу. Она вылетела из мрака, села на край плота и заговорила приветливо и звонко:

– Бедный Одиссей Между Сциллой и Харибдой! За что Посейдон так страшно преследует тебя? Но он не посмеет убить тебя, вроде бы ему этого ни хотелось. Вот для тебя мой совет: скинь с себя платьице, – оно для тебя только мешает, – оставь собственный плот и плыви прямо к земле; там тебя ожидает спасенье.

Одиссей слушал ее Между Сциллой и Харибдой с удивлением и ужасом.

– Как я смогу вплавь добиться земли в такую бурю? – воскрикнул он. – Кто ты, что даешь мне страшный совет? Не хочешь ли ты точнее убить меня?

Но через шум бури он услышал опять смиренный глас расчудесной птицы:

– Я Левкотея; некогда я была девой, но позже получила бессмертие от богов Между Сциллой и Харибдой светлого Олимпа. Тут, в море, я повелеваю белоснежными гребнями волн. Я помогу для тебя. Возьми мое покрывало, покрой им грудь, и ты не утонешь в морских волнах. Но когда ты доплывешь до берега и почувствуешь под ногами землю, сними покрывало и брось его в море.

Левкотея подала Одиссею Между Сциллой и Харибдой кусочек узкой белоснежной ткани, взлетела над волнами и скрылась во мраке.

Одиссей держал в руках покрывало и размышлял: последовать ли совету Левкотеи либо подождать еще, пока цел его плот? Но в этот миг сам Посейдон поднял из пучины гороподобную волну и обрушил ее на плот. Точно связка травы, рассыпались Между Сциллой и Харибдой томные бревна. Одиссей успел ухватиться за одно из их. Он скинул с себя влажное платьице, повязал на грудь расчудесное покрывало Левкотеи и, оставив бревно, отважно кинулся в волны.

Могучий колебатель земли Посейдон увидел собственного недруга посреди бушующих волн. Бог тряхнул лазурно-кудрявой головой и саркастически произнес:

– Плавай сейчас Между Сциллой и Харибдой на свободе по морю, пока не достигнешь берега, как этого желает Зевс! Будет с тебя! Думаю, ты не останешься мной недоволен.

Острым трезубцем Посейдон стукнул жеребцов. С одичавшим фырканьем жеребцы взвились и помчали колесницу бога. Их легкие копыта чуть касались пенистых гребней волн. В волнах забавно кувыркались и танцевали скользкие дельфины Между Сциллой и Харибдой: они приветствовали собственного владыку.

С высоты Олимпа Афина Паллада увидела удаляющуюся упряжку Посейдона. Богиня знала, что неукротимый владыка моря больше не станет преследовать Одиссея, ее любимчика. Могучая дочь Зевса шагнула с верхушки горы вниз, в море. Она усмирила разгулявшиеся ветры и воспретила дуть всем им, не считая пронзительного Борея Между Сциллой и Харибдой. Борей был должен пригнать Одиссея к земле феаков.

Два денька и две ночи шумящее море носило многострадального героя. На 3-ий, чуть из тумана поднялась розовоперстая Эос, буря улеглась и просветлело море. Пологие волны качали Одиссея. С гребня высочайшей волны он бросил вперед резвый взор и увидел Между Сциллой и Харибдой невдали радостный сберегал и зеленоватые деревья. Герой собрал все силы и направился к земле. Длительно плыл он повдоль острых рифов, там бурно бурлила вода и мешала пловцу приблизиться к спасительному берегу. В один момент он увидел впереди себя устье светловодной реки. Удовлетворенность воскресила его, и он обратился к богу реки Между Сциллой и Харибдой, прося о помощи и приюте.

Тотчас успокоились волны, установилась тишь, только воды реки стремились в море с легким журчаньем. Одиссей натужил последние силы и малость проплыл против течения. Руки его повстречали землю, он встал, шатаясь, по колени в воде. Сперва спасенный снял с груди покрывало и бросил его в воду Между Сциллой и Харибдой. Течение схватило намокшую ткань и понесло ее в море, где кудрявились белоснежные барашки смиренной Левкотеи. Одиссей вышел на сберегал, свалился на колени и со слезами поцеловал землю. Поднявшись, он побрел по берегу. Он находил место, где можно было бы отдохнуть без всякой помехи. За рекой на пригорке серебрилась листва масличных Между Сциллой и Харибдой деревьев. Одиссей добрался до рощи. Он избрал две широковетвистые маслины; их ветки тесновато переплетались меж собой; ни лучи солнца, ни дождик не просочились бы через густолиственный покров. Под маслинами лежали груды опавших листьев. Одиссей сгреб их в огромную кучу, зарылся с головой в мягенькие листья и прочно уснул Между Сциллой и Харибдой.

Одиссей у феаков

Под защитой густолиственных деревьев Одиссей проспал весь денек и всю ночь. Он еще не пробудился и наутро, когда к устью реки приблизилась масса женщин в белоснежных одеждах. Они следовали за двухколесной повозкой с парой сероватых мулов в упряжке. Мулами правила высочайшая женщина в ярко расшитом покрывале – пеплосе Между Сциллой и Харибдой, с золотой повязкой на голове. Ее сильные руки были искусны в работе, так же как ловки в игре и прилежны в рукоделье. Глаза ее смотрели смело и открыто, лицо горело ласковым румянцем. Это была Навзикая, дочь феакийского царя, а девицы – рабыни королевского дома.


mezhdunarodnaya-federaciya-boevih-iskusstv-shou-dao-i-nipkc-voshod-5-glava.html
mezhdunarodnaya-federaciya-razvitiya-talantov.html
mezhdunarodnaya-finansovo-kreditnaya-sistema.html